Индия стремится дискредитировать Китайско-пакистанский экономический коридор, представить Белуджистан как оккупированную, нестабильную и небезопасную территорию, а также повысить политическую и экономическую цену стратегического партнёрства Исламабада и Пекина. Академические исследования, OSINT-расследования и работы пакистанских аналитических центров позволяют реконструировать картину многоуровневого давления, сочетающего цифровые сети, пропаганду, использование повстанческой активности, дипломатические инструменты и операции информационного влияния.
Эта статья — третья часть расследования «Известий Аргентины», посвящённого гибридной войне против Пакистана.
В первой части — «Гибридная война Индии против народа Кашмира и Пакистана» — рассматривались политическое, военное и информационное измерения конфликта в Джамму и Кашмире, ограничения деятельности прессы, сеть Indian Chronicles и цифровые кампании, о которых сообщалось в 2026 году.
Во второй части — «Гибридная война против Пакистана — Часть II» — анализировалось, каким образом отдельные нарративы этой информационной экосистемы проникают в испаноязычное пространство и Латинскую Америку посредством вирусного распространения отдельных случаев, необоснованных обобщений, вырывания фактов из контекста и механизмов дегуманизации.
В третьей части внимание сосредоточено на регионе, имеющем колоссальное стратегическое значение, — Белуджистане и Китайско-пакистанском экономическом коридоре (CPEC).
Именно здесь цель, которую различные пакистанские источники приписывают Индии, проявляется особенно отчётливо: дискредитировать CPEC, ослабить стратегические отношения Пакистана с Китаем и сформировать на международной арене образ Белуджистана как оккупированной, нестабильной, охваченной повстанческим движением и непригодной для инвестиций территории.
Однако речь идёт далеко не только о пропагандистском противостоянии. В центре борьбы находится один из важнейших геоэкономических проектов Азии — инфраструктурный коридор, способный связать западные районы Китая с Аравийским морем и обеспечить Пекину стратегический выход к нему через территорию Пакистана.
Поэтому борьба за Белуджистан одновременно является борьбой за будущее CPEC, за характер китайского присутствия в Индийском океане и, в конечном счёте, за геополитическое положение Пакистана в Евразии.
Белуджистан и CPEC: новый фронт гибридной войны
Противостояние Индии и Пакистана давно вышло за пределы государственных границ, военной сферы и кашмирского конфликта.
Академические исследования, документы в области государственной политики и материалы разведки по открытым источникам рисуют значительно более сложную картину. Белуджистан, CPEC и китайская инициатива «Один пояс, один путь» (BRI) оказываются в центре цифровых кампаний, деятельности сетей скоординированных аккаунтов и аналитических центров, выборочного перевода материалов, дипломатических операций и распространения нарративов, призванных воздействовать на международное общественное мнение.
Стратегическая значимость этого противостояния очевидна.
CPEC является одним из ключевых элементов китайско-пакистанского партнёрства и важнейшей составляющей BRI. Его развитие укрепляет экономические позиции Исламабада, расширяет присутствие Китая в Индийском океане и связывает китайскую территорию с портом Гвадар на побережье Аравийского моря.
Для Индии коридор имеет и территориальное измерение, поскольку проходит через Гилгит-Балтистан — регион, находящийся под управлением Пакистана, но оспариваемый Нью-Дели.
Именно поэтому борьба вокруг CPEC разворачивается одновременно в нескольких сферах: безопасности, дипломатии, экономики, традиционных СМИ и социальных сетей.
Продвигаемый нарратив воспроизводится с заметным постоянством: Пакистан изображается государством, неспособным контролировать Белуджистан; CPEC — китайской «долговой ловушкой»; Китай — колонизирующей державой, а инфраструктурные проекты — инструментами эксплуатации и милитаризации.
Конечная цель очевидна: изменить международное восприятие коридора таким образом, чтобы масштабный инфраструктурный проект превратился в политически токсичный и экономически рискованный актив.
Hidden Charkha: цифровая машина, работающая в интересах Индии
Одно из наиболее значимых исследований этой информационной экосистемы было проведено группой Insikt компании Recorded Future, зафиксировавшей деятельность Hidden Charkha — проиндийской операции влияния, действующей как минимум с 2021 года.
Исследователи выявили более 900 неаутентичных аккаунтов.
Особенно примечателен характер их активности во времени. Аккаунты функционировали в соответствии с индийским часовым поясом IST, причём их поведение напоминало обычный рабочий график: высокая активность в рабочее время, перерыв с 12:00 до 13:00 и заметное снижение активности в период с 18:00 до 9:00.
Столь систематизированная модель поведения плохо согласуется с гипотезой о стихийной цифровой мобилизации.
Hidden Charkha распространяет материалы в поддержку индийского руководства, Центральных резервных полицейских сил (CRPF) и Национальной гвардии безопасности (NSG), одновременно способствуя укреплению международного имиджа Индии на крупнейших дипломатических площадках.
Сеть проявляла особую активность в период таких событий, как 79-я сессия Генеральной Ассамблеи ООН в 2024 году и саммит G20 в 2023 году. Это свидетельствует о том, что её деятельность отнюдь не ограничивается внутриполитической тематикой.
Она также участвовала в кампаниях против халистанского сепаратизма в Канаде и США, в частности с использованием хештега #51state.
В годовщину террористических атак в Мумбаи 26 ноября 2008 года, а также во время протестов индийских фермеров в 2024 году активность сети возрастала. Усиливалось распространение материалов, возлагавших ответственность на Пакистан и такие организации, как «Лашкар-е-Тайба» (LeT).
Используемые методы становятся всё более изощрёнными: изображения, созданные при помощи DALL-E 2, фотографии профилей, сгенерированные GAN, имитация средств массовой информации, аккаунты, выдающие себя за независимых фактчекеров, и согласованные кампании с использованием хештегов.
Среди применявшихся меток — #MadeInIndia, #g20_in_kashmir, #NeverForget2611, #StandWithIndia, #pahalgamavenged и #satyamevjayate.
После теракта в Пахалгаме 22 апреля 2025 года и начала операции «Синдур» 7 мая эти аккаунты оправдывали индийский военный ответ, подчёркивали возможности ракетных систем Akash и SCALP, истребителей Rafale и различных средств противовоздушной обороны, а также активно распространяли графические материалы Министерства обороны Индии о так называемой «стратегической сдержанности».
Распространялись также утверждения, касавшиеся системы С-400 и предполагаемого уничтожения целей на пакистанских военных базах.
При этом принципиальный вопрос заключается не только в том, кто является автором каждого отдельного сообщения. Гораздо важнее существование скоординированной цифровой инфраструктуры, способной массово тиражировать нарративы, соответствующие стратегическим интересам Индии и направленные против Пакистана.
Пакистанский ответ в условиях асимметричного информационного противостояния
Recorded Future также выявила Khyber Defender — пропакистанскую сеть, действующую как минимум с 2020 года и насчитывающую более 300 аккаунтов.
Существование этой структуры показывает, что Пакистан также располагает возможностями для противодействия в информационном пространстве. Однако её присутствие в анализе не означает автоматического признания равнозначности двух сетей и не меняет предмет настоящего исследования: документирование информационного давления, объектами которого становятся Пакистан, Белуджистан и CPEC.
Insikt с высокой степенью уверенности связывает Khyber Defender с коллективом Team 64 из провинции Хайбер-Пахтунхва. Его деятельность преимущественно направлена на опровержение обвинений в адрес Пакистана, противодействие индийским нарративам на таких площадках, как Генеральная Ассамблея ООН, и разоблачение предполагаемых операций «под чужим флагом», в частности посредством хештега #indianfalseflag.
Сеть также противостоит информационным кампаниям белуджских организаций: BNP-M Ахтара Менгала, Армии освобождения Белуджистана (BLA), Фронта освобождения Белуджистана (BLF) и Комитета единства белуджей (BYC), связанного с активисткой Махранг Балоч.
После прекращения огня 10 мая 2025 года сеть активнее продвигала пакистанскую позицию и материалы, связанные с ответной операцией Bunyan al-Marsous.
Особенно острое информационное противостояние развернулось после теракта в Пахалгаме. Проиндийская информационная экосистема связывала нападение с терроризмом, якобы поддерживаемым Пакистаном, ISI, «Лашкар-е-Тайбой» и TRF. Пакистанские аккаунты оспаривали эту интерпретацию и распространяли версию об операции «под чужим флагом», связанной с Индией и RAW.
Существенно другое: информационная война всё теснее переплетается с традиционным военно-политическим противостоянием. Военные и информационные операции теперь разворачиваются практически одновременно.
CPEC как стратегическая цель информационной войны
Исламабадский институт политических исследований (IPRI) в августе 2025 года описал то, что его эксперты рассматривают как индийский аппарат информационной войны, направленный прежде всего против Пакистана и, во вторую очередь, против Китая.
Одной из его центральных целей называется дискредитация CPEC и инициативы «Один пояс, один путь».
В анализе используются также выводы EU DisinfoLab и Оксфордского института интернета: более 750 фальшивых информационных платформ более чем в ста странах, фиктивные НПО и аналитические центры, поддельные изображения, автоматизированные сети и переработанный контент, ориентированный в том числе на структуры Европейского союза и ООН.
Значение подобных прецедентов трудно переоценить.
Первая часть настоящего расследования показывала, каким образом такая инфраструктура использовалась в контексте Кашмира. В случае CPEC аналогичный механизм приобретает уже непосредственно экономическое измерение: информационное воздействие направляется не только против политических или территориальных позиций Пакистана, но и против доверия к стратегическому инфраструктурному коридору стоимостью в миллиарды долларов.
По данным IPRI, распространяемые нарративы строятся по хорошо узнаваемым схемам.
CPEC изображается китайской «долговой ловушкой», предназначенной для экономического подчинения Пакистана.
Локальные конфликты масштабируются в информационном пространстве таким образом, чтобы сформировать образ провинции, постоянно находящейся на грани восстания.
Обвинения в нарушениях используются для закрепления на международном уровне представления о Белуджистане как об оккупированной территории.
Одновременно утверждается, что коридор служит прикрытием китайских военных целей и нарушает суверенитет Индии, поскольку проходит через Гилгит-Балтистан.
В совокупности эти нарративы преследуют одну цель: сделать CPEC синонимом долга, насилия, оккупации, милитаризации и опасности.
И подобное восприятие способно иметь вполне материальные последствия. Если на международной арене коридор устойчиво ассоциируется с терроризмом, сепаратизмом, политическим риском и территориальными конфликтами, возрастают страховые издержки, снижается доверие инвесторов и усиливается политическое давление на участвующие в проекте компании.
Таким образом, информационная война способна непосредственно трансформироваться в экономическое давление.
CPEC: развитие для Пакистана, геополитическая угроза для Индии
Исследование Гулама Муртазы и Адама Сауда, опубликованное в Journal of Social Sciences Review в 2025 году, демонстрирует, насколько сильно восприятие CPEC зависит от используемой интерпретационной модели.
Пакистанские СМИ преимущественно представляют коридор как двигатель экономического развития, источник инфраструктурной модернизации и инвестиций, а также инструмент укрепления региональной взаимосвязанности.
Индийские СМИ, напротив, склонны характеризовать его как геополитическую угрозу, нарушение суверенитета и инструмент расширения китайского присутствия в Индийском океане.
Разница между этими двумя подходами принципиальна.
Для Пакистана коридор открывает возможность модернизации инфраструктуры, совершенствования внутренних транспортных связей, привлечения инвестиций и качественного изменения геоэкономического положения страны.
Для Индии же проект одновременно укрепляет позиции двух её главных стратегических конкурентов — Пакистана и Китая.
Кроме того, CPEC обеспечивает Китаю сухопутный выход к Аравийскому морю через Гвадар, тем самым частично снижая зависимость Пекина от традиционных морских маршрутов.
Поэтому противостояние вокруг коридора далеко выходит за рамки экономики.
Это борьба за торговые маршруты, порты, инфраструктуру, доступ к морю, региональное влияние и стратегический баланс сил в Азии.
Белуджистан: уязвимое звено стратегического коридора
Ключевым территориальным элементом этой стратегии является Белуджистан.
Исследования Университета Карачи и публикации NDU Journal помещают провинцию в центр операций информационного влияния против Пакистана.
Абдул Рехман применяет теорию «журналистики войны и мира» Йохана Галтунга к освещению белуджского повстанческого движения индийскими СМИ и указывает на использование пропаганды, недостоверных сведений и акцентирование чувства отчуждения и обездоленности, способных углублять уже существующие общественные расколы.
Стратегическое значение Белуджистана во многом определяется его географией.
Именно здесь находится Гвадар — ключевой узел CPEC и один из важнейших стратегических элементов китайско-пакистанских отношений.
Следовательно, дестабилизация Белуджистана потенциально означает увеличение стоимости реализации CPEC, возникновение дополнительных угроз безопасности китайских специалистов и инвестиций, а также подрыв международного доверия к способности Пакистана обеспечить безопасность коридора.
Исследование Айши Чаудхари, Зешана Зайгума и Раны Файзана Али рассматривает деятельность скрытых организаций в Twitter, массив данных по хештегу Balochistan Is Not Pakistan, систему упоминаний и ретвитов, а также признаки автоматизированного поведения аккаунтов.
По мнению авторов, совокупность этих элементов позволяет выявить связи между определёнными цифровыми сетями, организациями, признанными террористическими, и внешним противником — Индией.
Таким образом, борьба перестаёт быть исключительно территориальной.
Предпринимается попытка изменить само смысловое восприятие Белуджистана: пакистанская провинция превращается в информационном дискурсе в «оккупированную территорию»; вооружённое повстанчество — в «освободительное движение»; антитеррористические операции — в «государственные репрессии»; экономический коридор — в «инструмент иностранной колонизации».
Именно такая трансформация смыслов является одним из важнейших инструментов современной гибридной войны.
«Пять колец»: Белуджистан как лаборатория комплексного давления
Газета The Nation в статье от 31 июля 2025 года рассматривает происходящее в Белуджистане через призму доктрины «пяти колец» Джона Уордена: руководство, критически важные системы, инфраструктура, население и вооружённые силы.
В рамках такой модели для ослабления государства вовсе не обязательно добиваться его военного разгрома. Достаточно одновременно воздействовать на ключевые элементы, обеспечивающие его функционирование и легитимность.
Авторитет руководства можно подрывать посредством кампаний по дискредитации государственных институтов и информационного усиления любого протеста или конфликта.
Инфраструктура может становиться объектом диверсий против электросетей, дорог, стратегических объектов и сооружений, связанных с CPEC.
На общественное мнение можно воздействовать посредством психологических операций с использованием ботов, искусственного интеллекта и платформ диаспоры, систематически изображающих Пакистан в качестве колонизирующей державы.
Вооружённые силы, в свою очередь, могут подвергаться делегитимации посредством дискурсивной трансформации антитеррористических операций в «репрессии против населения».
В результате формируется система давления, в которой физическое и информационное воздействие взаимно усиливают друг друга.
Нападение разрушает инфраструктуру. Его интерпретация в цифровом пространстве подрывает доверие. Падение доверия отражается на инвестициях. Сокращение инвестиций способно усиливать социальное недовольство. А это недовольство, в свою очередь, становится новым материалом для пропаганды.
Именно этот замкнутый цикл делает Белуджистан особенно уязвимым для гибридных операций.
Fitna-al-Hindustan и использование белуджского повстанческого движения
Та же публикация The Nation утверждает, что так называемая Fitna-al-Hindustan действует как прокси-сеть, связанная с индийской стратегией.
Среди приводимых примеров фигурирует Сухаиб Лангов, также известный как Амир Бахш. Его имя включалось в списки «пропавших без вести», распространявшиеся BYC, однако, по данным пакистанских властей, он погиб в Калате 21 июля при подготовке нападений.
Упоминаются также Карим Джан, которого связывают с нападением на порт Гвадар, и Абдул Вадуд, погибший во время атаки на военно-морскую базу.
Платформы, связанные с PANK и BAM, как утверждается, представляли Лангова пропавшим без вести с июля 2024 года — приблизительно за год до того, как пакистанские власти сообщили о его гибели во время операции.
Исламабад использует подобные эпизоды для выдвижения серьёзного обвинения: некоторые международные кампании, посвящённые проблеме пропавших без вести, в отдельных случаях могут включать вооружённых боевиков, публично представляемых в качестве жертв насильственных исчезновений.
Здесь, однако, необходима предельная точность.
Это не означает, что все сообщения об исчезновениях являются ложными или что каждый белуджский активист связан с вооружённой организацией. Превращать отдельные подтверждённые или предполагаемые случаи в универсальное правило было бы методологически столь же ошибочно, как без проверки принимать все обвинения, выдвигаемые против пакистанского государства.
Эти эпизоды свидетельствуют о другом: сами категории «активист», «пропавший без вести», «боевик» и «комбатант» становятся объектами информационного противоборства.
Устанавливать, кем в действительности является тот или иной человек, необходимо на основании проверяемых доказательств, а не хештегов и политически мотивированных заявлений.
Аналитические центры, переводы и интернационализация белуджистанского нарратива
Для полноценной гибридной кампании недостаточно анонимных аккаунтов.
Чтобы приобрести международную легитимность, определённый нарратив должен выйти за пределы социальных сетей и проникнуть в СМИ, университеты, международные организации, парламенты и аналитические центры.
В этом контексте особое значение приобретает Balochistan Studies Project института MEMRI, запущенный 12 июня 2025 года.
Pakistan Today в статье от 16 января 2026 года анализирует этот проект и ставит под сомнение принципы отбора и перевода материалов, посвящённых Белуджистану.
MEMRI, основанный в 1998 году Йигалем Кармоном, бывшим сотрудником израильской военной разведки, переводит материалы СМИ на белуджском языке, письма BLA и заявления сепаратистских лидеров, проживающих за пределами Пакистана.
Согласно интерпретации Pakistan Today, речь идёт не просто о переводе.
Сам отбор материалов способен определять, какой именно образ Белуджистана предстанет перед западной аудиторией.
Издание утверждает, что некоторые организации и лидеры, связанные с насилием, описываются посредством категорий, привлекательных для западного политического дискурса: секуляризм, права женщин, демократия и «прозападные» ценности.
В результате акторы, которых внутри Пакистана рассматривают как повстанцев или террористов, в определённых международных кругах могут приобретать значительно более приемлемый политический образ.
Публикация карт предполагаемого независимого Белуджистана в академическом оформлении дополнительно способствует визуальной нормализации самой политической гипотезы отделения провинции от Пакистана.
Карта в таком случае перестаёт быть нейтральным географическим изображением.
Она превращается в политический инструмент.
Так называемый «индийско-израильский альянс» в пакистанском аналитическом дискурсе
Pakistan Today рассматривает эту динамику в рамках модели DIME — дипломатической, информационной, военной и экономической — и использует понятие «индийско-израильского альянса» для интерпретации ряда событий.
В качестве одного из ключевых прецедентов приводится арест в 2016 году индийского военно-морского офицера Кульбхушана Ядава, которого Исламабад обвиняет в работе на RAW и осуществлении деятельности, направленной на дестабилизацию Белуджистана и Карачи, а также на нанесение ущерба развитию CPEC.
С тех пор дело Ядава занимает центральное место в пакистанском нарративе об индийском вмешательстве в Белуджистан.
Во время эскалации 2025 года к этому добавился ещё один фактор: использование Индией израильских барражирующих боеприпасов Harop против пакистанской системы ПВО.
Для пакистанских аналитиков, разделяющих данную интерпретацию, подобные эпизоды складываются в общую картину, в которой пересекаются разведывательная деятельность, военные технологии, информационное влияние и формирование международных нарративов.
Эта гипотеза заслуживает рассмотрения именно потому, что современная гибридная война редко строится вокруг одного-единственного инструмента.
Речь идёт не только о финансировании, отдельном военном ударе, публикации или переводе.
Речь идёт о совокупности различных действий, способных создавать накопительный эффект в интересах единой стратегической цели.
В данном случае на кону находятся стабильность Пакистана и жизнеспособность CPEC.
«Местные» аккаунты, корпус «Чинар» и формирование искусственного консенсуса
Доклад My Heart Returns to Kashmir, подготовленный Media Forensics Hub Университета Клемсона в 2024 году, содержит особенно важные свидетельства о цифровом измерении информационного противостояния.
Исследователи выявили сеть из более чем тысячи аккаунтов — 769 в X и 368 в Facebook, — владельцы которых утверждали, что находятся в Джамму и Кашмире.
Многие из этих аккаунтов были созданы в 2022 году, проявляли активность как минимум с августа по октябрь 2023 года и продолжали функционировать к моменту завершения исследования.
Авторы обнаружили сходство с операцией, которую Twitter приостановил в 2022 году и которую с достаточной степенью обоснованности связывали с корпусом «Чинар» индийской армии.
Поведенческие модели отличались поразительной устойчивостью.
Аккаунты публиковали сообщения группами по три–шесть, использовали один и тот же клиент, проявляли активность примерно в одни и те же часы и воспроизводили идентичные тексты — вплоть до одинаковых опечаток.
Они также систематически цитировали аккаунты, связанные с вооружёнными силами и оборонными структурами Индии, включая @adgpi, @NorthernComdIA и @ChinarcorpsIA.
Основную нарративную конструкцию можно свести к трём тезисам.
Индия изображается ответственной и созидательной державой. Подчёркиваются гуманитарная помощь, деятельность армии и политика в Кашмире, преподносимая как прогрессивная.
Пакистан, напротив, представляется слабым, коррумпированным и нестабильным государством. Долговые проблемы, инфляция, насилие и институциональные трудности преподносятся как фундаментальные характеристики страны.
Китай изображается источником угрозы. Его инвестиции интерпретируются как проявления шпионажа, экспансионизма или механизма «долговой ловушки», связанного с BRI.
Все три рамки идеально сходятся в случае CPEC: Индия должна выглядеть ответственной региональной державой; Пакистан — партнёром, неспособным гарантировать стабильность; Китай — хищническим геополитическим актором.
После формирования этой триады CPEC перестаёт восприниматься как возможность экономического развития и начинает представляться источником угрозы.
Информационный ответ Пакистана не отменяет существования операций против него
Доклад Университета Клемсона также выявил 685 пропакистанских аккаунтов в X, организованных с использованием тактики pods и значительно чаще прибегавших к репостам, чем к созданию оригинального контента.
Их существование подтверждает, что Исламабад и силы, симпатизирующие Пакистану, также активно участвуют в борьбе за информационное пространство.
Однако наличие таких аккаунтов не опровергает свидетельств существования проиндийских сетей.
В условиях гибридного противостояния наличие обороны само по себе не доказывает отсутствия наступления.
У Пакистана существуют очевидные причины реагировать на информационные кампании, когда объектами воздействия становятся его территориальная целостность, международная репутация, вооружённые силы и один из важнейших стратегических проектов страны.
С методологической точки зрения необходимо установить, какие именно сети существуют, какие нарративы они распространяют, чьим интересам служат и какими средствами пытаются воздействовать на общественное восприятие.
От Кашмира — к Латинской Америке, а затем к CPEC
Три части настоящего расследования позволяют увидеть последовательную закономерность.
В случае Кашмира международный конфликт можно представить как исключительно внутреннее дело Индии.
В испаноязычном и латиноамериканском информационном пространстве отдельные преступления, статистические данные, фотографии или видеозаписи могут быть вырваны из контекста и превращены в обобщённую негативную характеристику Пакистана и пакистанского общества.
В Белуджистане повстанческое движение, сообщения об исчезновениях и сепаратистские требования могут использоваться для изображения пакистанского государства в качестве оккупирующей державы.
В случае CPEC вопросы долга, безопасности и суверенитета могут объединяться в единую информационную конструкцию, превращающую экономический коридор в символ китайской зависимости, милитаризации и геополитического риска.
Меняются площадки и обстоятельства.
Механизм остаётся прежним.
Выбрать факт. Лишить его контекста. Превратить отдельный случай в закономерность. Затем превратить закономерность в характеристику целой страны или общества.
После этого получившийся образ многократно усиливается посредством скоординированных цифровых сетей, средств массовой информации, переводов, аналитических центров, хештегов и международных площадок — до тех пор, пока восприятие не начинает подменять собой доказательства.
Что объединяет различные направления давления на Пакистан
Рассмотренные пакистанские источники — IPRI, NDU, Университет Карачи, The Nation и Pakistan Today — демонстрируют значительное сходство в описании стратегической последовательности происходящего.
Во-первых, необходимо поддерживать устойчивую международную ассоциацию Белуджистана с повстанчеством и нестабильностью.
Во-вторых, отдельные проявления белуджского сепаратизма переводятся на язык западного политического дискурса — прав человека, самоопределения и сопротивления.
В-третьих, повышается субъективное восприятие рисков со стороны Китая, международных инвесторов и компаний, связанных с CPEC.
В-четвёртых, сам коридор изображается незаконным, небезопасным, экономически нежизнеспособным либо представляющим собой инструмент китайского господства.
Наконец, постепенно увеличивается экономическая, политическая и дипломатическая цена стратегического партнёрства Исламабада и Пекина.
Западные технические исследования — прежде всего материалы Recorded Future и Университета Клемсона — не обязательно подтверждают каждое звено пакистанской интерпретации, однако документируют существенные элементы описываемого механизма: неаутентичные сети, координацию аккаунтов, применение искусственного интеллекта, временную синхронизацию активности, проиндийские кампании и использование международных событий для продвижения определённых нарративов.
Следовательно, общий вывод не требует некритичного принятия каждого обвинения, исходящего из Исламабада.
Имеющихся свидетельств достаточно, чтобы утверждать: Пакистан является объектом интенсивной борьбы за контроль над цифровым и информационным пространством, причём Белуджистан и CPEC занимают в этом противостоянии центральное место.
Белуджистан: территория, восприятие и геополитика
Значение Белуджистана невозможно понять исключительно через призму его внутренней политики.
Географическое положение, природные ресурсы, выход к Аравийскому морю и, прежде всего, порт Гвадар превращают провинцию в стратегический узел исключительной важности.
Если на международной арене Белуджистан устойчиво воспринимается как территория непрекращающегося восстания, последствия далеко выходят за рамки репутационных потерь пакистанского правительства.
Они непосредственно затрагивают жизнеспособность CPEC.
Если доверие к CPEC снижается, под ударом оказывается экономическое партнёрство с Китаем.
Если же ослабевает китайско-пакистанское партнёрство, региональный баланс сил изменяется в пользу тех государств, которые рассматривают это сотрудничество как стратегическую угрозу.
Именно здесь находится геополитическое ядро всего вопроса.
Борьба за Белуджистан ведётся не только ради контроля над самой провинцией.
От её исхода зависит и то, сможет ли Пакистан утвердиться в качестве стратегического коридора, связывающего Китай, Центральную Азию, Ближний Восток и Индийский океан.
В нескольких словах
Индия стремится дискредитировать CPEC и закрепить на международной арене представление о Белуджистане как об оккупированной, охваченной насилием, нестабильной и непригодной для инвестиций территории. Рассматривать эту цель как совокупность изолированных эпизодов было бы ошибкой: она вписывается в значительно более широкую стратегию давления на Пакистан и его союз с Китаем.
Цифровые сети, задокументированные Recorded Future и Университетом Клемсона, проиндийские информационные кампании, международное использование темы белуджского сепаратизма, распространение карт предполагаемого независимого Белуджистана, нарратив о китайской «долговой ловушке» и систематические попытки связать CPEC с насилием, оккупацией и угрозами безопасности представляют собой различные элементы одной и той же борьбы за восприятие.
Белуджистан является наиболее чувствительной точкой этого противостояния, поскольку именно здесь сходятся территория, вооружённое повстанчество, порт Гвадар, китайские инвестиции и стратегические транспортные коммуникации. Подорвать стабильность провинции — физически или посредством изменения её международного восприятия — означает повысить стоимость и риски CPEC, тем самым оказывая давление на один из ключевых столпов партнёрства Исламабада и Пекина.
Пакистан имеет право защищать свои интересы и в информационном пространстве. Признание существования такого ответа не означает необходимости искусственно приравнивать его к операциям, направленным против страны, и тем более не должно заслонять вопрос о том, кто является основным объектом настоящего расследования.
После Кашмира, после информационных кампаний, достигших латиноамериканского пространства, а теперь и после анализа ситуации вокруг Белуджистана проявляется устойчивая закономерность: гибридная война стремится посредством управления восприятием, дезинформации, экономического давления и международного влияния добиться результатов, достижение которых традиционными силовыми методами обошлось бы значительно дороже.
Поэтому при столкновении с каждым скоординированным хештегом, каждой картой, изображающей Белуджистан отдельно от Пакистана, каждой предполагаемой «утечкой» и каждым нарративом, представляющим крах CPEC неизбежным, необходимо вновь и вновь задавать одни и те же вопросы:
Кто производит и распространяет эту информацию? Какие доказательства предъявляются в её подтверждение? Какой контекст остаётся за рамками повествования? И, наконец, чьим стратегическим интересам отвечает то, чтобы международная аудитория поверила именно в эту картину происходящего?